Facebook |  ВКонтакте | Город Алматы 
Выберите город
А
  • Актау
  • Актобе
  • Алматы
  • Аральск
  • Аркалык
  • Астана
  • Атбасар
  • Атырау
Б
  • Байконыр
Ж
  • Жезказган
  • Житикара
З
  • Зыряновск
К
  • Капчагай
  • Караганда
  • Кокшетау
  • Костанай
  • Кызылорда
Л
  • Лисаковск
П
  • Павлодар
  • Петропавловск
Р
  • Риддер
С
  • Семей
Т
  • Талдыкорган
  • Тараз
  • Темиртау
  • Туркестан
У
  • Урал
  • Уральск
  • Усть-Каменогорск
Ф
  • Форт Шевченко
Ч
  • Чимбулак
Ш
  • Шымкент
Щ
  • Щучинск
Э
  • Экибастуз

Треугольник строгого режима // «Враги: история любви» в «Современнике»

Дата: 09 февраля 2011 в 09:33

Режиссер Евгений Арье выпустил московскую версию своего израильского спектакля по роману Исаака Башевиса-Зингера. Черный юмор жертв холокоста оценила АЛЛА ШЕНДЕРОВА. «Мне знакомо твое лицо, где мы могли видеться: Треблинка, Майданек, Освенцим?..» Роман нобелевского лауреата Исаака Башевиса-Зингера напоминает сборник горьких философских притч, иллюстрациями к которому служат судьбы его персонажей. «Если время представляет категорию разума, то прошлое живо, как и настоящее: Каин продолжает убивать Авеля, евреев сжигают и сжигают в Освенциме, а сам я все еще прячусь в стоге сена, и нацист тычет мне в голову штыком»,— размышляет герой «Врагов» Герман Бродер. Польский еврей, обосновавшийся на Кони-Айленде, он пишет речи за раввина и торгует книгами, ездит к любовнице и ссорится из-за нее с женой, машинально, боковым зрением, присматривая, где спрячется, когда нацисты займут Нью-Йорк. Спустя десять лет после войны холокост аукается в сознании героев Зингера манией преследования, мыслями о суициде и утратой веры в Бога, о котором одна из героинь даже спрашивает, не нацист ли Он. Эти жутковатые парадоксы Зингеру удается сочетать с мелодраматическим сюжетом — лихости интриги позавидовали бы голливудские сценаристы (недаром в 1989-м роман экранизировал Пол Мазурски), а знанию психологии — русские классики. У любовного треугольника по ходу сюжета появляется четвертый угол: сгинувшая в концлагере первая жена Германа, Тамара, остается в живых и является к бывшему мужу, до смерти напугав его вторую жену — польскую крестьянку, прятавшую Германа от немцев. Евгению Арье и Рои Хэну, переложившим роман для сцены, удалось сохранить баланс между мелодрамой и философией, а быстрая смена сцен придает действию такой динамизм, что спектакль смотрится почти как детектив — не читавший роман русский зритель безуспешно пытается просчитать следующий поворот сюжета. Изломанная красотка Маша (Чулпан Хаматова) и малограмотная Ядвига (Алена Бабенко) одновременно беременеют, Герман же вновь соблазняет Тамару (Евгения Симонова), беспокоясь, спрашивают ли о нем их убитые в концлагере дети, когда являются ей во сне... С этим коктейлем из любви, смерти и почти несовместимых с жизнью подробностей актеры, а главное, актрисы «Современника» и примкнувшая к ним Евгения Симонова справляются почти безупречно — они остроумны и неслезливы. Чулпан Хаматова играет Машу подранком, чьи соблазнительные извивы и хрипловатый смех каждую секунду грозят обернуться срывом в безумие. Алена Бабенко оттеняет контраст кукольной внешности, журчащего польского говора и истовой страсти крестьянки, воспринимающей служение Герману как следование божьему пути. Евгении же Симоновой удается не только достоверно сыграть Тамару, но наметить за конкретным образом целую тему — о том, как обугленная жизнью женщина проходит путь от злобы и ревности до почти библейской мудрости. «Ты что, ангел?» — с детским любопытством спрашивает ее Герман. На редкость убедительный в амплуа интеллигента Сергей Юшкевич играет вариацию на тему героя «Осеннего марафона» — недотепы, уставшего от вранья и органически не способного быть счастливым. Режиссура Евгения Арье, создавшего в Израиле театр «Гешер», может, и показалась бы слегка архаичной, но ее выручают декорации, придуманные Семеном Пастухом. Окутанный синевой задник (поклон Питеру Бруку и Бобу Уилсону) и ездящие из стороны в сторону, как бы сметающие персонажей черные ширмы создают зыбкое ощущение между сном и явью, обеспечивая почти киношную смену кадров. Раздаются непонятные телефонные трели: то ли лагерное наследие, то ли реальные звонки тоскующей Маши. По авансцене сама собой движется телефонная будка, а в глубине мелькает лодочка Харона — то с погибшими детьми Германа, то с матерью Маши, анекдотично изумляющейся собственной смерти. На той же лодке вполне живой, но совсем завравшийся Герман вывозит Машу на пленэр. Словом, живые сосуществуют с мертвыми, а зритель, вздрогнув от ужаса, тут же принимается хохотать. Никакого финального облегчения ни автор, ни режиссер своим героям не посылают. Но его дают сами интонации, тон и ритм актеров, верно почувствовавших внутреннюю музыку прозы Зингера. Потому в памяти остается не страшный смысл слов героя, вновь повествующего о застывшем времени, в котором живы и палачи, и жертвы, а его тонкая, виноватая улыбка и взгляд вверх. «Я снова сижу в стоге сена, а Он тычет в меня штыком»,— повторяет Герман Бродер, смущенный своей догадкой, но, похоже, готовый теперь принять любую участь.

По сообщению сайта Коммерсантъ